Совпадения, или случайные неслучайности.
住む – sumu – жить, обитать
済む - sumu – обойтись, уладиться; отделаться чем-либо
![]() | You are viewing Log in Create a LiveJournal Account Learn more |



Люблю фарисеев и снобов – они такие милые.
Второй день лентяйничаю в свое удовольствие, таскаюсь по интернету, болтаюсь в скайпе…
Решила поискать информацию о Шолле, никогда особо не интересовалась биографиями любимых исполнителей, а тут вдруг захотелось… Не нашла ничего толком, зато наткнулась на кучку злобных жыжыстов, которые «приласкали» и любимого Шолля и любимого Жарусски, обозвав их голоса сладострастно-слащавыми… именно обозвав.
Ну ладно назвали «маслом масляным» - стилистические издержки – пусть будет слаще некуда – понятно.
Но меня развлекла беседа в целом. Из разговора я поняла, что Жарусски там терпеть не могут совсем, ну да Бог с ним, не может же он всем нравится… А вот за Шолля некоторые начали заступаться, да причем в таких красивых выражениях, которые не исключали… ни страсть, ни сладость. Ха-ха-ха. Самое занятное как все начиналось – один из поклонников барочной музыки сообщил, что прекрасный голос Шолля доставляет почти физиологическое удовольствие… Интересно, об чем это он. Ой, ржунимагу, они Игоря Губермана не читали, который на всю их дивную словесную эквилибристику ответил бы следующее:
«Очень многие дяди и тети,
по незрелости вкуса и слуха,
очень склонны томления плоти
принимать за явления духа.»
(Цитату могла переврать, ибо память мне иногда изменяет… с моей же совестью.)
А я в силу свой природной испорченности, слышу сладость и страсть в голосах обоих, и , черт возьми, мне это нравится!
***
«Фи, ты опять своего Порпору слушаешь!», скривилась моя Татачка и вставила в уши своего Малера. В ее ясных черных глазах читалось брезгливое возмущение всего композиторского факультета.
Вот за что я так люблю барокко, минор в нем неизменно прекрасен.
Кажется сегодня у меня передозировка счастья. Счастливее быть просто не возможно.


Нет, я так и не поняла его… и уже, наверное, не пойму. Густав Малер… Это абсолютно, совершенно, полностью, от края до края, от начала и до конца не моя музыка. Совсем.
Думала фильм поможет мне понять. Нет. Болезненный, сюрреалистический, густой, пахнущий мясом, пахнущий звуком… Звук не должен так пахнуть. Анатомический театр и мясная лавка – разные вещи… Физическая боль, жаждущая покинуть тело – бессмысленна, нелепа, по настоящему груба… а боли иного свойства не существует. Трагедия… Это всего лишь – Ложь. Хотя с большой буквы или маленькой – она все равно остается ложью…
Этот видеоряд в сочетании с музыкой только усилил отторжение, прорвал брешь еще сильнее.
Когда-то я определила это как пафос. Думала мои оркестранты порвут меня на ленточки для ковриков – «Как смела ты, несчастная!» Смела. Легко и просто. Если я не люблю – вариантов не требуется – их просто не существует в природе. Мое нет – это только нет – и ничего более – я существо примитивное. Однако же я честно пыталась понять, впустить Это, найти альтернативу. И единственное к чему пришла в итоге: да дело вовсе не в пафосе – это совсем другое, не менее чужое и отъединенное.
Плотная, непрозрачная, почти осязаемая, наполненная музыка. Переполненная, вытекающая через край, направленная вовне, стихийно направленная, безоговорочно – вот именно это в ней меня и отталкивает. В ней нет сосредоточенности вовнутрь. Монета брошена в стакан полный воды, и вода разбрызгивается во все стороны, заливает салфетки и манжеты. А где-то ловкие пальцы мягко опускают монету в стакан и вода поднимается над кромкой, нарушая антисимметрию двух прозрачных веществ, словно презирая границу, словно отрицая собственную форму, продиктованную стеклом… Так вот я предпочитаю быть «где-то» - за вторым столиком.
Наполненность бывает разная, переполненность – тоже.
Это как страх или гнев – можно отдаваться чувствам, а можно поддаваться им. Можно срывать голос и бить посуду, можно топать ногами и рвать волосы, можно скрежетать зубами – буря в стакане воды – это тоже явление. А можно, дойдя до точки, когда все внутри готово взорваться, произносить каждое слово тихо и четко, мягко обращая сахар в стеклянную пыль, сопровождая каждое слово легкой улыбкой, тонкой как бритва – усмехаться в тайне над собственной слабостью и попадать точно в цель.
Бесспорно, и то и другое приносит облегчение, но разного свойства.
Музыка и гнев – не совсем уместное сравнение. Но музыка живет во всем, как ни сравнивай. Я люблю только ту, чья плотность подобна плотности сверхновой звезды… (А здесь можно смеяться.)
У счастья появилось новое свойство – запах. А имя этому запаху: Лак интерьерный акриловый ВД-АК 128 – привет токсикоманам – гы. «Достоинства: без запаха, не токсичный, пожаровзрывобезопасный» – вот – вдак не канает – облом токсикоманам. Зато я точно знаю, что счастье иногда им пахнет, и запах у него все-таки есть – еле уловимый, чуть сладковатый – счастливый запах.
Два с половиной года назад случилось в моей жизни большое счастье – переезд в квартиру – свою – совсем и насовсем свою – и со всем этим срочно нужно было что-то делать. Ремонт. Великое свершение, которое обычно остается не завершенным.
И первое за что я схватилась: глобальная перекраска мебели. Гроб-стенка черная времен развитого социализма – выкинуть на фиг – забыть как страшный сон… или стебануться и сотворить с ней что-нибудь гламурно-мажорное. Вытаскивать ЭТО на мусорку – нее – увольте, я не дружу со Шварцнегером и сама мало похожу на тяжелоатлета. Значит красить.
Весна, свобода, широта, птички поют, по жилплощади витает Альбинони и запахи акриловых красок-лаков и я иногда витаю с газетки на газетку по свежеободранному полу, вся такая радостная, краской перемазанная с кисточкой за ухом и счастьем наперевес. Здорово было.
А сегодня вот доделала, наконец, для куклы новой мебелину, достала лак интерьерный акриловый – мебелину покрывать, открыла маленькую белую баночку, а оттуда как полезло на меня счастье еле уловимое, чуть сладковатое. И снова весна и птички поют. А счастье пахнет. Вкусно так.
Оно растет, ветвится изнутри, прорывает корнями легкие, скребет мелкими веточками нёбо, сыплется скользкими листочками изо рта, застревает между ребер. Большое, белое. Дерево. Береза. Не лесная, белокожая, скромная, шепчущая, а магазинная – строганная, строгая, прямая, линеечная с тугими волокнами усохших мышц, разграниченная сантиметрами, мстящая за шлифовку клубами остренькой деревянной пыли, тычущей в глаза, нос и горло не смотря на маски, очки и прочие упаковки.
Деревянная мебель. Вот уже второй день пилю, клею, строгаю стул для новой куклы. Я и Береза – измываемся друг над другом. Но плоды пока радуют – не сглазить бы. Кашель и слой деревянной пудры на каждой мелочевке моего жилища – всего лишь плата, за тепло и белизну, за устойчивость формы. Все-таки здорово работать с деревом. Может быть пропускать его через себя и не очень приятно, но делиться с ним новой жизнью – это здорово.

Порылась в куче фотографий, которые уже наверное никогда не выложу на сайт. Фотки исключительно паршивого качества - фотошлёп не поможет. Прошлогодняя графика. Полный аццтой, но столько воспоминаний... Птицы, бетон, осень в городе, абсент и нечто похожее на любовь. Наверное было.
Дань ностальгии.